Наказание стыдом мальчиков


Наказание стыдом мальчиков

Встань в угол и положи на место


Именно так обстоит дело в культурах, которые антропологи называют культурами стыда. Такая система воспитания распространена в некоторых странах Африки, среди коренного населения Американского континента, а также в Юго-Восточной Азии.

В культуре стыда огромную роль играют ориентация на внешнюю оценку, тревога за свою репутацию, страх за то, что скажут или подумают окружающие. Культура стыда практически не нуждается в телесных наказаниях. Типичный пример — Япония. Традиционное японское воспитание направлено на формирование дисциплинированности и почтения к старшим.

Поэтому с самого детства японец сознает, что его желания подчинены интересам группы, и стремится избежать позора для себя и своей семьи.

У японца чувство стыда воспитывается с раннего детства и считается основой всех добродетелей. Японская мать взывает к сознанию непослушного ребенка словами: «Смотри, над тобой будут смеяться.

На тебя рассердятся». В японских школах преобладают символические наказания: имя провинившегося пишут на доске, его кормят отдельно, оставляют в классе во время перемены. Кстати, именно конкуренцией школьников объясняется наибольший среди развитых стран уровень нервных заболеваний у японских подростков. Американские индейцы тоже практически не используют физических наказаний.

Распространенные в индейских племенах жестокие истязания носят не воспитательный, а ритуальный характер.

Самое страшное наказание для индейского ребенка — это пущенная о нем сплетня или насмешка соплеменников.

По наблюдениям американского антрополога Маргарет Мид, в племени арапешей, живущих на Новой Гвинее, дети растут в обстановке доброжелательности и вседозволенности, ощущают абсолютную безопасность. Нормой в этом племени считается проявление тепла и заботы по отношению к малышам не только со стороны женщин, но и со стороны мужчин.

Арапеши вырастают добродушными и кроткими, однако они абсолютно лишены инициативы и веры в собственные силы.

В их племени, занимающемся в основном коллективным огородничеством, требуется только доверие к окружающим.

Сборник рассказов о порке (4 стр.)

Когда я вставал после порки, то делал это специально медленно, чтобы продлить демонстрацию своих исполосованных ягодиц, вздыбленного члена и напряженной мошонки. Лена на следующий день сказала мне после секса, что ей снилась моя порка и, особенно, мое вставание после порки, как я опускался на колени и целовал мамины руки и розги.

Когда она держала меня за щиколотки во время порки, это очень сильно подействовало и на меня: руки женщины, с которой я трахался, удерживая меня на месте, добавляли эффект подчинения.Так сбылась мечта Лены, и смог ей показать, как должен себя вести во время порки настоящий мужчина.

Во время последующих сексуальных контактов Лена похлопывала меня по попке и вспоминала, как я дергался. Это служило ей как «виагра». Лена переехала из нашего дома через полгода и наши отношения прекратились. Еще раз добавлю, что я рад недолгому продолжению отношений с Леной.

Вряд ли мы стали бы мужем и женой, у нее был муж-моряк (он часто и надолго был в рейсе, поэтому и возникли наши отношения; когда он вернулся из рейса, то сам стал пороть Валерку, обо мне уже разговор не заходил), с которым она ни за что бы не развелась; кроме того, я был намного младше нее.

Так что расставание из-за их переезда стало логичным завершением нашей связи. Для меня эти воспоминания приятны (за эти слова Натка меня особенно больно секла), потому что они позволили мне получить партнершу, которую не смущала порка, я сам получил возможность пороть, пусть и мальчишку (совершенствовалась моя техника). Наконец, я мог сравнивать свое мужество на фоне девчачьей трусости Валерки, что повышало мое самоуважение.

Все было мне на пользу.Речь пойдет об одном из дней, когда я получил за один урок сразу несколько порок.

В тот день Лина пришла, одетая просто потрясно: облегающая кофта (казалось, что ее груди порвут кофту), лосины, обтягивавшие ее ноги (от ушей) и тугую попу. Сразу скажу, что в тот день все мои мысли были заняты сексом с такой женщиной.

Какая могла быть учеба. Но все-таки двумя болючими порками ей в тот день удавалось заставить меня думать об уроке.

А ей хотелось увидеть мою реакцию на боль, посмотреть, как я стою на коленях и целую розги. Думаю, что Ленка тогда стала просто классической верхней, хотя сама ни за что бы не легла под розги.

Вместе с тем, я рад, что наши с ней отношения не растянулись надолго, потому что я все-таки свитч, мне нужно не только получать порку, но и самому пороть. Так мне интереснее, это увеличивает степень доверия к партнерше.

Однако я отклонился от рассказа.

Весной, когда Лена и моя мама вместе заготовили в парке розги, моя мама учила Лену правилам обработки прутьев: как их отчищать от сучков, мыть от уличной пыли, выравнивать кончики, чтобы прутья были одинаковой длины, как связывать «дежурные пучки» (чтобы не терять время перед наказанием). В общем, всем премудростям. Потом мама свистнула одним свежим пучком и сказала:

«Как раз свеженький, чтобы прибавить Арсену ума через попу.»

Лена в ответ спросила: «А когда ты будешь его пороть?» «А прямо сейчас.» Лена: «А мне можно посмотреть?» Мама: «Конечно, я даже хотела попросить тебя остаться.

Тебе это будет «стажировкой», а Арсену стыдом.» Мама ведь не знала, что мы с Леной уже были любовниками, и она видела мою попу после порки.

Я изобразил смущение, раздеваясь догола и демонстрируя себя Ленке во всей мужской силе.

Лена по просьбе мамы связала мне руки и взяла меня за щиколотки, как Валерку. Ей были видны мои член и мошонка: какими они были до, во время и после порки. То, что меня в таком положении видит и держит моя любовница, возбудило меня, но не снизило воспитательный эффект от профилактической материнской порки.
То, что меня в таком положении видит и держит моя любовница, возбудило меня, но не снизило воспитательный эффект от профилактической материнской порки.

Во время наказания я дергался, и дергались мои мужские причиндалы.

Лена потом мне рассказала, что ее дико завело это зрелище.

Я мужественно выдержал порку и поблагодарил маму за розги, а Лену за то, что меня держала. Когда я вставал после порки, то делал это специально медленно, чтобы продлить демонстрацию своих исполосованных ягодиц, вздыбленного члена и напряженной мошонки.

Лена на следующий день сказала мне после секса,

Когда совет назначал всем провинившимся за неделю наказания, то их распределяли для экзекуции между патронессами.

Затем патронессы устанавливали между собой очередь, так как за раз можно было наказывать не более двух мальчиков и двух девочек.

После этого всех подлежащих наказанию розгами собирали вместе – мальчиков и девочек; тем и другим сторожа и няньки связывали руки веревкой. Потом по два мальчика и по две девочки уводили для порки. По приводе в комнату для наказания, их раздевали и прежде, чем положить на скамейку, связывали веревкой ноги.

Потом клали на скамейку, держа за ноги и под мышки, пока патронесса давала назначенное число ударов розгами. Так как одновременно пороли двух, то в комнате был страшный вой и крики, соединенные с разными мольбами и клятвами. За свое пятилетнее пребывание в приюте не помню, чтобы кого-нибудь высекли не до крови.

После наказания обыкновенно весь наказанный был вымазан в крови, и если не попадал в лазарет, то иногда несколько часов не мог ни стоять, ни сидеть. Я помню, что я не раз после наказания часа два могла только лежать на животе, в таком же положении приходилось спать иногда дня два-три.

Если бы можно было показать девочку, вернувшуюся после строгого наказания, то у самого закаменелого человека сердце дрогнуло бы. Шестнадцати лет я поступила в приют, где сама воспитывалась, на должность помощницы надзирательницы; в этом звании я пробыла более года и затем заняла место надзирательницы, на должности которой пробыла около трех лет, когда познакомилась с мистером Бредон и вышла за него замуж. В женском отделении приюта было не менее восьмидесяти девочек, но иногда число их доходило до ста.

Девочки распределялись для обучения на два класса – младший, в котором были девочки от десяти до одиннадцати и самое большее до двенадцати лет, и старший – в котором находились девочки в возрасте от двенадцати до тринадцати лет и, как исключение, четырнадцатилетние.

Моложе десяти лет и старше четырнадцати в приют не принимали. Столько же мальчиков и в таком же возрасте было и в мужском отделении нашего приюта, который считался самым богатым в городе.

Действительно, патронессы средств не жалели. Одевали, кормили и обучали детей превосходно.

Может быть, из-за своей страсти к телесным наказаниям патронессы не жалели кошельков. Помещение приюта также было роскошное.

Если бы не жестокие телесные наказания, то лучшего нельзя было бы пожелать и для детей состоятельных родителей. В приют принимались только сироты или брошенные дети обоего пола, но лишь вполне здоровые.

Им давали очень хорошее первоначальное образование и обучали разным ремеслам, а девочек – рукоделью, домоводству и кулинарному искусству.

Цель этой петиции – обратить внимание членов парламента на жестокость телесного наказания и необходимость если не отмены его, то ограничения права патронесс наказывать детей столь жестоко.

По-моему, следовало бы уменьшить число ударов розгами до пятидесяти для девочек и ста для мальчиков.

Теперешний максимум – двести розог для девочек и четыреста для мальчиков – слишком велик. Ради справедливости я должна сказать, что максимальное число розог, как девочкам, так и мальчикам, давалось в крайне редких случаях, за какой-нибудь выдающийся по своей порочности поступок. Обыкновенно же самое строгое наказание для девочек заключалось в ста ударах розгами и для мальчиков двести розог, изредка давали девочкам полтораста розог и мальчикам триста.

Но зато первая порция назначалась слишком часто. Наибольшим числом розог наказывали в среднем не больше двух-трех девочек в год и пяти-шести мальчиков.

Надо было видеть девочку, получившую двести розог, или мальчика, которому дали четыреста розог, чтобы убедиться в жестокости подобного наказания.

Если их не относили в лазарет, то у них, когда они вставали или вернее, когда их снимали со скамейки и ставили на ноги, был ужасный вид.

Было видно, что ребенок едва стоит на ногах, но сесть, от боли, тоже не может. В обязанности помощницы надзирательницы входило наблюдение за качеством и количеством розог, которыми заведовал особый сторож.

Розги покупались экономом. Сторож, под наблюдением помощницы, вязал пучки для наказания мальчиков и девочек.

Прутья для мальчиков брались толще, чем для наказания девочек. Связанные пучки клались в особые железные чаны, наполненные водой.

За полчаса до начала наказания или даже меньше, чтобы они были как можно гибче, их в присутствии помощницы вынимали и вытирали насухо. Концы пучков обертывались тонкой бумагой, чтобы не поцарапать ручек патронесс. Патронессы, особенно главная из них, находили, что польза от наказания розгами зависит от качества розог, что мне с совершенно серьезным видом она объясняла, когда я поступила помощницей надзирательницы.

Раз я была оштрафована на три шиллинга (всего около 1 р.

50 к.) за то, что она нашла розги недостаточно хорошо распаренными, негибкими и небрежно связанными в пучки. Сторожа прогнали за это из приюта. Новый сторож был специалист по этой части, и я больше ни разу не получала замечаний, а главная патронесса раза два-три хвалила меня.

Дело в том, что, как объяснил мне новый сторож, нужно было смотреть, чтобы прут был не особенно толст, но и не тонок, чтобы он не резал кожу сразу, а причинял бы при ударе сильную боль, что составляло главное достоинство березового прута. Но необходимо было наблюдать за тем, чтобы прутья были срезаны со старых деревьев, с их верхов, где ветви тверже и эластичнее. Совсем молодые ветви годятся для наказания только очень маленьких ребят.

Для наших же детей, как для взрослых, нужно, чтобы прут был достаточно твердый и хорошо хлестал кожу.

Надо было видеть, с какой заботливостью он вязал пучки или принимал от подрядчика прутья. Для девочек он выбирал прутья тонкие и длиной в 70 сантиметров, для мальчиков толще и длиной в 1 метр.

По его словам, концы пучка из двух-трех прутьев должны быть тщательно выравнены, чтобы при ударе выдающийся против других конец прута не ранил преждевременно кожу, особенно, если такой кончик попадает на места, где кожа особенно нежна.

Розги, которые приготовлял прогнанный сторож, вязались из сухих прутьев и плохо подобранных, почему патронесса и заметила, что они кожу царапают, но не причиняют максимума боли. Накануне воспитатель с директором и директриса с надзирательницей вечером, когда дети ложились спать, собирались в комнате директора на совещание, куда и я, как заведовавшая розгами, приглашалась. Тут составлялся список провинившихся воспитанников и воспитанниц, записывались вины в их штрафные книжки и делались предположения, какое количество ударов может назначить совет патронесс виновному и виновной.

Рекомендуем прочесть:  Патронаж над ребенком что это

Надо заметить, что, по обычаю, каждым пучком розог давалось не более пятидесяти ударов, а затем пучок заменялся новым.

За этим опять же должна была наблюдать я. Когда я была воспитанницей, то мы все это отлично знали и, пока нас раздевали, по числу лежавших на столике около экзекуционной скамейки пучков мы могли сообразить, сколько розог нам назначили.

Число это не объявлялось. На том же столике стояли стакан и графин с водой, а также пузырек со спиртом.

Мне давался особый «наряд» приготовить столько-то пучков розог для мальчиков и столько-то для девочек. Кроме того, я обязана была иметь, во избежание штрафа, запасные пучки. Иногда случалось, что совет патронесс был особенно не в духе и назначал число ударов значительно больше того, что ожидали директор и директриса, – тогда приходилось сторожу спешно, пока наказывали детей, готовить пучки розог.

Иногда случалось, что совет патронесс был особенно не в духе и назначал число ударов значительно больше того, что ожидали директор и директриса, – тогда приходилось сторожу спешно, пока наказывали детей, готовить пучки розог. Регламент требовал, чтобы наказываемый мальчик или девочка клались на скамейку и привязыв ались к ней веревками или держались сторожами и няньками за ноги и за руки, – выбор того или другого способа зависел от усмотрения наказывающей патронессы.

Обязательно было всех, подлежащих наказанию розгами, приводить в экзекуционную комнату со связанными руками, а по приводе немедленно связывать ноги.

Взыскательный воспитатель, или «Потаённое лицо»

Лишь только распустившимся девицам напоминалось, что они тотчас же могут оказаться перевёрнутыми вниз головой, носом уткнутыми в пол, а что самой верхней и давлеющей частью их существа окажется именно попа, которая к тому же перейдёт в полное распоряжение взыскательного родителя, как внезапно у них появлялось желание пересмотреть своё поведение, но это, как правило, оказывалось слишком поздно.

Любые попытки оттянтуть спускание штанишек философствованием решительно присекались. На белую, невинную попу возлагалась теперь ответственная задача разъяснить строптивой голове, как надлежит себя вести.Где-то в глубине Нила сохраняла уверенность, что порка идет ей только на пользу, как и в субботу утром, когда она была уличена в обмане, за чем последовал долгий разговор с мамой и папой. Переминаясь с ноги на ногу, — во время подобных бесед ей не позволялось садиться, — девушка не выказала перед родителями никакого сожаления о своем проступке, дерзко с ними пререкаясь и пытаясь даже свалить вину на своего младшего брата Вову.

По обоюдному убеждению родителей, за такое поведение дочери снова надлежало отведать ремня, для чего ей велено было отправляться в отцовский кабинет. Позор упоминания о порке усугублялся тем, что идя на наказание, девушке пришлось миновать комнату своего брата, от которого не ускользнуло, как отец вынимал уже из недр платяного шкафа старый плетеный ремешок.(Ремешок этот теперь хранится у меня: Нила познакомила меня с ним, когда я уже за нею ухаживал и впервые попал к своей девочке домой. Влюблён я в неё был страстно, и сгорал в ожидании мгновения, постянно ею оттягиваемого, когда бы она позволила мне полностью себя раздеть.

Всё, что касалось её жизни, её прошлого, и самого ее передвижения в пространстве, было для меня беспредельно вожделенным.

Мне хотелось удержать в своём воображении все её воспоминания, и светлые, и горькие, и даже постыдные, стать их свидетелем и ее спутником.

Мы были очень молоды, и знакомство с её домом произошло спустя лишь несколько

Детские воспоминания о спартанском воспитании

Сделав все уроки, наказанный мальчик должен был помогать по дому или сам управляться. Нам трудных заданий не давали, но подмести и протереть пол, убрать пыль, вымыть посуду, постирать и погладить свои вещи и начистить овощи для готовки мы умели.

Если вся работа была переделана, то можно было почитать книгу, но тоже сидя перед табуреткой на корточках.

Нас с братом в таких случаях спасало то, что мы посещали очень много кружков и спортивных секций, которые необходимо было посещать. Сначала мы ходили в одни и те же кружки в начальных классах, а потом наши интересы разошлись. Я стал больше тяготеть к силовым видам спорта, Денька к таким, как гимнастика и атлетика.

Но, даже если ты в течение недели и успел исправить двойку, и тебе разрешили надеть трусики и быть свободным во всех отношениях, в субботу провинившийся должен был идти в парк и нарвать себе лозин для предстоящей порки за двойку. Арифметика была проста, это тоже было одним из нюансов, с которым мы с братом так же согласились — за каждую двойку полагалось вытерпеть столько ударов розгой, сколько лет тебе исполнилось.

Но это еще не все! Принеся домой розги, наказанный раздевался догола и становился в угол на коленки на столько часов, сколько двоек было получено в течение недели. На столько же часов провинившийся обязан был простоять и после порки в углу на коленках голеньким, предварительно убрав все ошметки с пола от розги. Если же был получен кол, то себе под коленки провинившийся должен был насыпать еще и гречки до и после порки, а также во время повседневного стояния на коленках, но такое бывало крайне редко.

Руки можно было держать по швам до порки, после — только за головой, чтобы нельзя было руками успокоить ужаленную попку.

С парка надо было принести несколько лозин, минимум пять, папа выбирал из них на свое усмотрение.

К ним тоже предъявлялись определенные требования, с которыми мы сами и согласились — они должны были быть гибкими, не ломаться при изгибе на девяносто градусов, не короче длины наших рук от плеча до кончиков пальцев и иметь толщину где-то с наш мизинец.

Возмужание под ремешком и палкой

Меня зовут Суини Тодд.

На вид я эдакий вертлявый, стройный, растрепанный темноволосый мальчик. Без хвастовства – весьма и очень даже симпатичный, с кругленькой непослушной попкой, которая просто не может жить спокойно под полосатыми штанишками.

Когда-нибудь я стану настоящим парикмахером, как мой отец, которым я искренне горжусь. Но это в будущем. А сейчас не будем ходить вокруг да около, поведаю вам сразу, как учила меня нянька уму-разуму.

(Давно пора прогнать ее, да папа почему-то не решается: готовить и стирать, мол, будет некому. ) Итак, нашалил я как-то – да так, что аж самому страшно стало. Нянька меня, четырнадцатилетнего болвана, за руку взяла, отвела в свою комнатку, двери заперла, уселась в кресло и меня пальцем поманила.

Я медленно, как по болоту ночью, подошел, и тут коленки сами затряслись. А она руками по своим коленям ударяет: «Ложись-ка мол, всыплю хорошенько! » Трясущимися от… вам я признаюсь честно – от возбуждения руками, я начал дергать пуговицу на своих штанишках… Ой!. Спереди вдруг поднялось рычагом и заплясало – ноет, бесится, боится – а просит!
Спереди вдруг поднялось рычагом и заплясало – ноет, бесится, боится – а просит! Я рывком штанишки сдернул и хотел было юркнуть экзекуторше под левую руку – лежать, получать… Да не тут-то было: нянька меня за ухо как схватит… и рубашку задрала.

– Та-ак! Суини, опять шалишь?! – вопрошает она меня с иронией и одновременно так сурово, что аж ягодицы сжались. А правой рукой тут же берет меня за яички: загребла в охапку и как будто бы взвешивает их.

– Ну-ну! Хорош проказник. А вот сейчас я надеру тебе писюнчик, чтобы хорошо запомнилось! Нянька правой рукой мне яички как стиснула, а писюнок то вправо, то влево дергает, жмет, яростно тискает – ай да терзает!

– Больно! – кричу я, не узнавая собственного голосочка. – Терпи! Сейчас еще сильнее буду драть! Няня выпустила меня, сняла с себя тонкий гибкий поясочек из красной кожи, сложила его вдвое, вокруг руки обмотала – так, чтобы коротенький кончик остался с ладонь длиной и с быстрыми, короткими замахами как начала хлестать меня меж ног.

Вверх-вниз, вниз-вверх, да так, что и по писюну и по голым ляжкам попадало!

Я крепился, как мог, а слезы сами градом потекли у меня из глаз. – Ой, ня-ня-я-я-я-я! – завопил я, как ошпаренный.

Что-то вдруг резко-резко сжалось внутри меня, в голове зашумело, заметалось – и в член! Вы заметили, я тут впервые свой писюнчик по-взрослому назвал? Давно пора! Итак, мой член набух до невозможности, натужился, как будто тетива перед атакой – и выстрелил!

И раз, и два, и три!. Я чуть не рухнул на коленки – на этот раз на свои собственные.

Но нянька тут же цепко обхватила меня и растянула на своих коленях так, что аж попка голая призывно оттопырилась… Чья попка-то? Моя конечно! – А вот сейчас я тебя выпорю, и никакое удовольствие тебе не помешает прочувствовать, как жалит ремешок! – заметила она, и я – о, ужас!

– понял, для чего она надрала мне пи. член. Теперь я буду чувствовать все жгучие удары голой попой, не отвлекаясь на приятные позывы спереди: она цинично и безжалостно лишила меня защитного оружия! Ремень, уже во всю длину, со свистом шикнул в воздухе – и как вопьется мне под ягодицами!

– Ай! Простите! Я больше не буду! Еще раз – полоса к полоске, дважды.

– Ай! Ай!!! Нянька не обращает на меня внимания – вернее на мои мольбы. Ремень, как гибкая змея, кусает ягодицы, ляжки… междупопие! – А ну-ка попу выше и ноги разжимай! – скомандовала няня. Ослушаться я просто побоялся. Кончик ремня щекотно опустился – прямо на дырочку! Секунду-две лениво полежал на ней и – как взлетит со свистом: хлясь!

Секунду-две лениво полежал на ней и – как взлетит со свистом: хлясь!

хлясь! хлясттттьььь меня! Попка горит, пульсирует и – совершенно ненарочно! – вдруг тонко-тонко, но необычайно звучно и мелодично пу-укает!.

А я смеюсь: тут просто невозможно удержаться.

– Ах ты, бесстыдник! – Няня в гневе выпустила ремешок и рывком поставила меня на ноги. – Не смей и шагу сделать! – прикрикнула она и направилась к сундуку, что стоял в углу.

Сердце мое прямо екнуло в предчувствии неладного, а попочкой, вернее междупопием, я остро чувствовал, что экзекуция еще не завершилась… Няня достала длинный прут из сундука и быстрым шагом подошла ко мне.

– Так, живо животом на кресло, а попой кверху! Ягодицы распускай!. – Не-ет! – завыл я, неожиданно ясно осознав, что сейчас произойдет. – Расставляй пошире бедра! Получишь двадцать раз!

О Боже, порка между ягодиц – да еще палкой!

С присвистом! «Только не это! » – возмутился мой окрепший член, упершись в кресло. Нянька постукивает кончиком прута меня по дырочке, и я сжимаю попку что есть мочи… – Расслабить ягодицы!.

Двадцать раз! – повторила няня приговор и, прицелившись как следует, с треском шлепнула меня прутом.

Она стояла слева от меня, левой рукой придерживая мне рубашку выше поясницы.

Прут снова строго, даже угрожающе постукивает меня по междупопию… Сейчас еще ударит!

Я потихоньку, незаметно пробираюсь под свою рубашку и зажимаю ладонью член, так словно это рот, вот-вот готовый закричать. И потираю приоткрывшуюся мокрую головку.

Свист-треск – без передышки девять раз! Я, кажется, совсем не ойкал, а только член свой теребил – еще безжалостнее, чем меня секли. А мысленно все представлял, как нянька дрочит мне. Эх, жаль не посмотрел, как выглядело в этот миг ее лицо! Тресь, тресь, тресссь, ТРЕСЬК! ТРЕСЬ!. ТРЕССССЬ! ТРЕСЬ!!! ТРЕСССССССССЬ!

ТРЕСЬ!. ТРЕССССЬ! ТРЕСЬ!!! ТРЕСССССССССЬ! ТРЕССССССССССССССССЬ!!! Пауза… А из меня вот-вот еще раз выстрелит – под кресло!. И… ТРРРРРРРРРРРРРРРЕСССССССССССССССССССССЬКККККККККККК!!!!!!!!

– Аа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Невыносимо!!! Я кончил почти одновременно с этим варварски болючим, раскаленным… сладостным ударом!

Щеки у меня раскраснелись чуть ли не ярче моих голых, свежевыпоротых половинок, уши горели, а мой зад как будто только что вырвали из адского огня. – Достаточно, Суини, – сказала няня и, выпустив подол моей рубашки, одобрительно пошлепала меня по заду.

Ее сухая, мягкая ладошка показалась мне прохладной и… непривычно нежной.

– Благодарю! – без всякого притворства заявил я каким-то странным охрипшим, низким голосом, припомнив, что обычно няня заставляла меня говорить «спасибо» после порки. И тут же я поймал себя на мысли, что выражаю благодарность совсем, как удовлетворенный проституткой мужчина… в лучшем из борделей мира!

Но няня этого, похоже, не заметила и ничего не поняла. – Так, живо в угол! – последовал приказ. Я опустился на колени, глядя в темную промежность перпендикулярно расположенных, неровных стенок, обтянутых поблекшими обоями.

Долго стоял так, молча вспоминая все «прелести» сегодняшнего бития… Вот это да, я в жизни не испытывал такого!

Но, рано или поздно, приходит озарение, и ты взрослеешь… так и не набравшись ума-разума! Да разве это важно?. Чуть позже няня обнаружила под креслом… гмм, кхе… мои художества.

Отправилась на кухню, захватила там имбирный корень и, вырезав довольно внушительную пробку, вернулась и вогнала ее прямо в мою пульсирующую, измученную попку. Ой-ййй! Й! Ййй! Ай, жжется!!!

– Час в углу! И не смей тереть себе ни попу, ни перед!

– распорядилась няня. С унылым видом я повиновался… Да, тут уж только и осталось, что мучиться да стоически терпеть!

Нашла-таки мне воспитательница наказание, которое действительно наставило меня на верный путь.

Похлеще порки, но при этом ни разрядиться, ни помечтать! Я мужественно выдержал все время, что она назначила.

А после встал и гордо натянул штанишки. Благодарить уже не стал: не та услуга! А сам себе на будущее сделал вывод: попрошу-ка лучше я отца, чтобы он меня порол, а не нянька.

Слишком я уже большой, чтобы женщина смотрела на меня без брючек! А отец… Он-то уж выпорет, а издеваться не додумается: мужик ведь… мужика всегда поймет.

Вот так-то! ВСЕ!!! … А КТО НЕ КОНЧИЛ – Я НЕ ВИНОВАТ!

И не смей мне кричать.

Иначе пойдешь из класса без трусов и брюк…

Кстати, если за следующую неделю не закроешь все пропуски на пятерки, то все-таки выпорю перед классом! Понял, маленький негодяй?!!!” Я сказал, что понял.

Потом мама попросила классную считать удары и начала порку. Мама била с оттяжкой, чтобы кожа вспухала.

Я вихлял задницей, дергал ногами, дергался всем телом, отчего член и яйца тоже болтались. И старался не издать ни одного звука. А это было трудно. Попа была в напряжении, удары достигали не только кожи, но и мышцы,; если верхний прут ложился на низ ягодиц, то нижний бил по ляжкам.

Больно было адски. После 20 розог мама меня отчитывала еще минуты 3. За это время я хоть немного отдохнул от боли, а потом все продолжилось.

После порки классная отпустила мои руки, а мама приказала подняться.

Когда я встал, то член был в полной боевой готовности. На это классная пошутила: “Мужское достоинство уже отрастил, теперь ответственность за свои поступки отращивай.” Мама добавила: “Если не исправишь все к субботе, то будешь демонстрировать свой член одноклассницам.” Потом мне приказали опуститься на колени. Стоя на коленях, я поцеловал розги, мамины руки и поблагодарил за порку, попросил прощения.

Потом поблагодарил классную за то, что она меня держала, и попросил прощения у нее.

Меня простили и приказали одеваться.

Одеть трусы и брюки на только что выпоротую задницу оказалось очень трудно.

Ноги и попа раскалывались от боли.

Но я морщась оделся. Мы попрощались с классной и пошли на трамвай.

В трамвае мне пришлось сесть на железное сиденье.

Как только мы пришли домой, раздалось мамино “догола”.

Я разделся полностью. Мама взяла меня за ухо и подвела к зеркалу: “Смотри на свою попу, как я ее тебе разу красила…” Я увидел в зеркале свои багровые и вспухшие ягодицы. “Нравится? Если не исправишь все за неделю, ей-богу, выдеру при всем классе. И мне наплевать на твой стыд.” Потом мама с размаха шлепнула меня рукой по заду и приказала: “На колени,

Про моего друга!

Мать Мишки работала детским врачом, и мы частенько малыми играли в больницу в его саду за гаражом.

Как и почему мы один раз додумались в такой игре засовывать камешки в попку, я не знаю, но Мишку позвали обедать и мы так с камешками между ягодиц и разошлись по домам. Когда я ел, зазвонил телефон, к трубке подошел мой отец, потом позвал меня и приказал снимать штаны. Я тогда сильно испугался и начал уже реветь, думая, что меня тоже сейчас за что — то будут пороть, как и Ромку.

Я ревел, но не раздевался, тогда он сам стянул с меня шорты и трусы, повернул, наклонил меня и достал с попы камешек. Он спросил, что это такое и зачем, но я сквозь слезы ничего не мог ответить.

Он врезал мне подзатыльник, прочитал нотацию и отправил опять кушать. (По правде сказать, меня тоже иногда пороли и ставили в угол, но не всегда голым и не всегда на коленки и значительно реже, чем Ромку. Иногда меня пугали Ромкиным отчимом, мол, добалуешься, отдадим тебя на воспитание в его семью.

В ответ у меня только появлялись слезы и мольбы не делать этого и обещания, что я исправлюсь.) В тот раз для меня этим и закончилось, в отличие от Ромки. Как Мишкины родаки узнали, что мы камушки туда засунули, я не знаю, но они сразу позвонили моим и Ромкиным родакам.

Может Мишка сам проговорился, может, ерзал на стуле, пока сидел и ел и его родаки что то заподозрили (мне тоже было не очень удобно сидеть с камушком, но я это принимал как часть игры и терпел). Короче, Мишку после этого не пустили гулять, я пошел к Ромке, но услышав во дворе Ромкины крики и мольбы о прощении, я понял, что его порют, и порют именно за это и я не решился зайти к ним. Ромка после этого еще неделю был наказан.

А батя Мишки работал каким-то чиновником, он отвечал за спорт во всем городе и как то достал летом на нас троих бесплатные путевки в спортивный лагерь «Металлург», что находился неподалеку от села Юрьевка на берегу Азовского моря в живописном месте с сосновым бором на берегу. Нам эта новость очень понравилась. Мне тогда было не более девяти лет.

ВольноГрад

Морж :Как отразилось на нас?

Не знаю. Вроде никак. Может чуть отразилось на сексуалке. Осталась привычка, как сократить наказание через возбуждение. Так до сих пор, когда вижу порку хоть в кино, выволочку перед строем или деканом, отжимания в упоре лёжа — так возбуждаюсь.

Но знаю что от истязания других тащатся многие, причём тащатся домашние, которых никогда в семье не наказывали ни поркой, ни голым качем с отработкой.

Во мне нет такого комплекса садиста. Наоборот, я привык не истязать, а сопереживать жертве наказания, привык рассчитывать силу удара примеряя к собственной заднице. Мне так кажется, но чтобы сравнить надо вырасти в другой семье.

Ты прав. Вырос в интеллигентной семье, не могу вспомнить ни одного телесного наказания, только вербальные разборки. Вообще не помню наказаний через ограничение свободы.

Разве только усиление режима, перевода на более плотный график занятий, более строгий контроль-отчёт. Но был у меня друг-одноклассник.

Мы часто после школы засиживались вместе, делали уроки, играли. Случалось его наказывали при мне, причём неведомым мне образом — отец порол ремнём.

Порол очень сильно, как мне казалось.

Друг под ремнём извивался и пытался закрывать зад. Отца это бесило и он просил меня подержать ему руки. Пороли его на диване, лежа. Я вставал на колени с торца дивана, он обнимал меня, скрестив руки у меня на спине за головой.

Я обхватывал их снаружи и клал на его спину. Он орал, ревел, трясся. Мне было его страшно жалко. Я прижимался щекой к его мокрой щеке, шептал ему в ухо успокоительные слова, что-то вроде:

«Потерпи, скоро кончится, ещё немного, завтра пройдёт.»

Пытался унять дрожь его тела и судорожное дыхание, сжимая ладонями бока с лопатками.

От чего ощущал все удары, словно били меня. Но я боли не ощущал, меня то не били.

Но вся его дрожь, его напряжения в ожидании удара, его схватки после ударов — пронзали меня. Не знаю почему, не понимаю, но раза со второго с третьего меня это дело стало возбуждать и чем дальше тем сильнее.

Мы тогда вместе не дрочили, не было никакого повода к возбуждению. Но оно было и очень сильное. Из-за него мне хотелось, чтобы его били сильнее и дольше! Логики в этом нет. Мне его искренне было жалко, но я упивался его страхом, его эмоциональной встряской.

Будь это уместным, я бы с радостью снял штаны и дрочил, но это никак не было возможно, даже без отца.

Мы тогда ещё скрывали друг от друга наши сексуальные утехи. Приходилось сидеть и страдать от неудобного упирания головки в ткань. Руки мои были заняты и я не мог ничего поправить.

Только придя домой отрывался вспоминая детали расправы над другом.Может потому у таких как я это зрелище вызывает возбуждение, что для нас оно не связанно с болью, но связано с выплеском эмоций? Может быть, получи я в первый же раз вместе с ним такую же порцию на свою задницу, у меня не развился бы столь странный фетиш на пустом месте?

Телесные наказания в семье и школе

В качестве орудия наказания могли применяться и трости, щетки для волос, тапки и так далее в зависимости от родительской изобретательности.

Нередко детишкам доставалось и от нянек с гувернантками. Далеко не в каждом доме гувернанткам позволяли бить своих воспитанников — некоторые в таких случаях призывали на помощь папаш, — но там, где позволяли, они могли лютовать по-настоящему. Например, некая леди Энн Хилл так вспоминала свою первую няньку: «Один из моих братьев до сих пор помнит, как она уложила меня к себе на колени, когда я еще носила длинную рубашку (тогда мне было от силы 8 месяцев) и со всей силы била меня по заду щеткой для волос.

Это продолжалось и когда я стала старше.» Няня лорда Курзона была настоящей садисткой: однажды она приказала мальчику написать письмо дворецкому с просьбой подготовить для него розги, а потом попросила дворецкого зачитать это письмо перед всеми слугами в людской. Настоящий скандал, связанный с жестокой гувернанткой, разразился в 1889 году. В английских газетах нередко встречались объявления вроде

«Холостяк с двумя сыновьями ищет строгую гувернантку, которая не погнушается поркой»

и дальше в том же развеселом духе.

По большей части, так развлекались садомазохисты в эпоху, когда не было еще ни чатов, ни форумов специфической направленности. Каково же было удивление читателей «Таймс», когда одно из этих объявлений оказалось подлинным!

Некая миссис Уолтер из Клифтона предлагала свои услуги в воспитании и обучении неуправляемых девочек.

Предлагала она и брошюрки по воспитанию молодежи, по шиллингу за штуку. Редактор газеты «Таймс,» где и было опубликовано объявление, уговорил свою знакомую связаться с загадочной миссис Уолтер. Интересно было разузнать, как именно она воспитывает молодежь.

Находчивая леди написала, что ее малолетняя дочь совсем от рук отбилась и попросила совета.

Воспитательница клюнула. Сообщив свое полное имя — миссис Уолтер Смит — она предложила взять девочку к себе в школу за 100 фунтов в год и как следует ее там обработать.

Приемыш

Он был очень смущен и боялся поднять на гостя глаза.

— Дима, а почему ты голый? — вдруг он услышал тоненький голосок Ромы.

Димка снова покраснел и прикрылся ладошками. — А как ты думаешь? — раздраженно ответил он.

— Наказан. — Я видел, как тебя только что сек твой отчим, пока ты бегал вокруг дома. По спине даже! Тебе очень больно?

Почувствовав явное сочувствие парня, Димка смягчился. — Ну да. больно. очень. Уже 5 раз выпорол.

Но только он мне не отчим, а опекун, детдомовский я. Он сел на стул и осмотрел свою пораненную острым камушком ступню. «Ну, вроде ничего. царапина».

Ромка не сводил с него глаз, и он раздраженно сказал: — Хорош пялиться!

Тебя чего? Дома не наказывают? — Меня? — Ромка пожал плечами.

— Ну, пару раз было, но чтобы так. Ладно, Дима, прости, не буду больше пялиться. Можно я переоденусь, и пойдем обедать?

Твой опекун сказал, чтоб я переоделся и шел обедать. Рома стал раздеваться! Теперь Димка не сводил глаз с Ромы.

Рома снял рубашку, потом джинсы и кинул их небрежно на стул. — Давай. вон туда вещи развешивай, — Димка показал на шкаф.

Он украдкой рассматривал своего нового знакомого. Симпатичный мальчишка. Не стесняясь, он разделся до трусов и надел шорты и футболку. Достал из сумки шлепки и сунул в них свои босые ноги.

— Ты бы повесил все аккуратно. А то меня еще и из-за тебя выдерут, — проворчал Димка. Ромка взял вещи, открыл шкаф и повесил все туда!

— Дима, а почему твой шкаф пустой, где твои вещи, в стирке что ли?

— удивился мальчик. Димка вновь покраснел.

— Да. это. да у меня только шорты. и майка. Но я наказан. поэтому нельзя одеваться. Ромка удивленно смотрел на Димку с открытым ртом.

Взгляд его бесцеремонно опустился вниз Димкиного живота.

— И долго ты будешь наказанным? Э. голым? Димка пожал плечами и, поймав его взгляд, закинул ногу на ногу. — Блин. да фиг знает. я еще не знаю.

вот накосячил. Может хоть в честь твоего приезда разрешит одеться.

+ +